Внизу расцвело поле колоколов, ребята пролетали над Мурано, над раскинувшимися расщелинами красной глины, размером с дымовые трубы, называемыми fumaioli, по словам местного пилота Занни.
- Очень опасно, искры, они могут взорвать баллон, certo, - капли пота летели с его лица под всеми углами, как будто под действием пропеллера. Комически нервный, но добросердечный итальянец поднялся на борт после того как экипаж получил необходимые разрешения от отделения «Удачливых ребят» в Пьяченце, известного местным жителям как «Gli Amici dell'Azzardo». «Неудобный» встал на верфь, и им во временное пользование предоставили итальянский дирижабль того же класса, полужёсткий «Seccatura».
Со своих постов они созерцали город-остров Венецию, похожий на какую-то карту, напечатанную древней сепией, вызывая на таком расстоянии при дневном свете впечатление разорения и скорби, хотя вблизи это могло бы превратиться в миллионы черепичных крыш более оптимистичного красного цвета.
- Похоже на огромный ржавый амулет, - восхитился доктор Контрфлай, - упал с шеи какого-то полубога и его чары окутали Адриатику…
- О, тогда может быть, - проворчал Линдси Ноусворт, - нам нужно высадить тебя прямо сейчас, чтобы ты мог потереть его, или чем там ещё занимаются любители амулетов.
- Вот, Линдси, потри это, - предложил Дарби Саклинг со своего места у панели управления.
Рядом с ним Майлз Бландел пристально вглядывался в разнообразные наборные диски, проговаривая в каком-то оцепенелом восторге:
- Итальянское число, похожее на ноль, есть то же самое, что наш собственный американский «ноль». Число, похожее на один, есть «единица». А число, которое выглядит как двойка…
- Хватит, кретин! - прорычал Дарби. - Мы «уловили смысл»!
Майлз повернулся к нему, сияя, его ноздри вбирали странную смесь запахов расплавленного стекла, поднимающуюся из отхожих мест под ними, аромат, который только он из всего экипажа находил приятным.
- Слушайте. - Откуда-то из лёгкого тумана внизу доносился голос гондольера, певшего о своей любви, и не для какой-нибудь там ragazza с завитыми локонами, но для угольно-чёрной гондолы, в которой он плыл в состоянии транса. - Слышите это? - слёзы текли по лицу Майлза. - Как он поёт в минорном ключе, а затем в каждом припеве переключается на мажорный? Эта пикардийская терция!
Товарищи посмотрели на Майлза, потом друг на друга, дружно пожали плечами и возвратились к своим обязанностям.
- Вот, - сказал Рэндольф. - Вот здесь Лидо. Так, давайте-ка взглянем на карту...
Приблизившись к песчаному барьеру, отделявшему венецианскую лагуну от открытой Адриатики, они снизились на несколько десятков футов (или quota, как это называлось на итальянских приборах) и вскоре приступили к разведке так называемых Terre Perse, или Потерянных земель. С древних времен многие населённые острова в этой местности навсегда поглотили волны, сформировав значительную подводную общину церквей, магазинов, таверн и палаццо для обглоданных костей и непостижимых свершений многих поколений венецианских мертвецов.
- Точно к востоку от Сан'Ариано и – Ecco! Вы видите это? Если я не ошибаюсь, джентльмены, перед нами Isola degli Specchi, или сам Остров Зеркал!
- Простите, профессор, - с недоумением нахмурился Линдси, - но там нет ничего, кроме воды.
- Попробуйте посмотреть под воду, - посоветовал ветеран аэронавтики. - Бьюсь об заклад, Бландел, уж ты-то видишь, не так ли?
- Что-то новенькое сегодня, - усмехнулся Дарби. - Производство зеркал под водой. И как мы собираемся выполнить эту миссию?
- С нашим обычным изяществом, - устало ответил командир корабля. - Мистер Контрфлай, установите ваши линзы – нам нужно столько снимков этого маленького stabilimento, сколько вы сможете сделать.
- Снимки пустого моря, фу-у! - озлобленный маскот повертел пальцем у виска... - не свихнулся ли, наконец, наш старик?
- В кои-то веки я вынужден согласиться с Саклингом, - мрачно пробормотал Ноусворт, словно обращаясь к самому себе, - хотя, возможно, и в более узких клинических терминах.
- Излучение, ребята, излучение, - усмехнулся офицер по науке Контрфлай, занятый своими фотографическими калибровками, - чудо нашего времени, и, будьте уверены, что ни одно из них не чуждо спектру этого легендарного итальянского солнечного света. Просто подождите, пока мы окажемся в проявочной, и вы увидите нечто, клянусь Гарибальди, что увидите.
- Ehi, sugo! - закричал Занни у руля, обращая внимание Рэндольфа на дрожащий призрак вдали по правому борту.
Сент-Космо схватил бинокль со штурманского стола.
- Чёрт возьми, ребята, или это самая большая в мире летающая луковица, или старина «Большая игра» снова в городе, планируют, без сомнения, приобщиться к итальянской культуре.
Линдси присмотрелся.
- А-а! Это несчастная царская баржа. Что им здесь нужно?
- Мы, - предположил Дарби.
- Но наши приказы были запечатаны.
- Ну и что? Кто-то взломал печать. Только не говори мне, что эти Романовы не могут позволить себе иметь парня или даже двух внутри нашей организации.
На палубе воцарилась мрачная тишина, осознание того, что никакое это не совпадение, что где бы они ни оказывались в последнее время, с какими бы мерами предосторожности не поднимались в небо, неумолимый Паджитнов рано или поздно возникал на горизонте. Несмотря на взаимные подозрения, процветавшие среди самих ребят – простейшее вычисление говорило о наличии по крайней мере двух десятков таковых, – их мрачные предчувствия сосредоточились на тех невидимых уровнях «сверху», где составлялись и отменялись приказы, никогда и никем не подписанные.
В течение всего дня ребята не могли удержаться от обсуждения появления русских, и как это могло произойти. Хотя в тот день и не предполагалось встреч с «Большой игрой», тень лукообразной оболочки и грозный блеск бронзы под ней, тем не менее, продолжали сопровождать их до последних минут приземления.
- Ну не имеете же вы в виду, что тот, кто отдаёт приказы Паджитнову, близок к тем, кто отдаёт приказы нам, - запротестовал Линдси.
- Пока мы безропотно продолжаем делать то, что нам говорят, - нахмурился Дарби, - мы никогда не узнаем этого. Расплата за беспрекословное повиновение, не так ли?
Стоял ранний вечер. Вернув позаимствованное судно компании А. dell'A., расположенной на материке, экипаж собрался на ужин в саду приятной osteria в Сан-Поло, на берегу малолюдного канала или rio, как называли такие узкие водные артерии венецианцы. На небольших балконах появлялись жёны, чтобы собрать одежду, которая сушилась весь день. Где-то рвал сердца аккордеон. В преддверии ночи начали закрываться жалюзи. Тени мелькали в узких calli. Гондолы и менее элегантные грузовые лодки тихо скользили по воде, как по танцплощадке. Отражаясь эхом в прохладе сумерек, через вентиляционные трубы sotoporteghi и многочисленные оккультные перекрёстки, звуки могли исходить от вечно отсутствующих мечтателей, как эти странно неутешные призывы gondolieri – «Sa stai, O! Lungo, ehi – вперемешку с криками детей, продавцов овощей, отдыхающих моряков, торговцев вразнос, хотя и не требующих ответа, но всё же настоятельных, словно пытающихся вернуть последние лучи дня.
- Какой у нас выбор? - начал Рэндольф. - Никто не скажет нам, кто снабжает сведеньями Паджитнова. Кого мы в принципе можем спросить, если они всегда остаются невидимы?
- Пока мы не решим хоть раз явить неповиновение – вот тогда они быстро покажут себя, - заявил Дарби.
- Конечно, - вставил Чик, - достаточно быстро для того, чтобы подорвать нас прямо в воздухе.
- Значит… тогда, - Рэндольф держался за живот, словно это был хрустальный шар и обращаясь к нему задумчиво, - это только страх? Это то, чем мы стали – кучкой дрожащих кроликов в форме, предназначенной для мужчин?
- Цемент цивилизации, «навты», - весело заметил Дарби. - Во веки веков.
Работавшие здесь девушки, недавно спустившиеся с гор или поднявшиеся с юга, скользили между столиками, на кухню и обратно в каком-то затаённом восторге, как будто не веря собственному счастью, натурально дрейфовали в этом бледном море. Чик, как самый светский представитель экипажа, а, значит, и уполномоченный на случай встреч с представительницами прекрасного пола, которые могли оказаться двусмысленными, поманил к себе одну из миловидных cameriere.
- Только между нами, Джузеппина – тайна влюблённых – что ты слышала на этой неделе о других pallonisti в районе лагуны?
- Влюблённые, эх. Какого рода «влюблённый», - удивилась Джузеппина, приятно, хотя и слишком громко, - может думать только о своих соперниках?
- Соперники! Ты хочешь сказать, что другой воздухоплаватель – возможно, даже не он один! – нашёл место в твоем сердце? Ehi, macchè, Пина! – что это за «возлюбленная», которая спокойно бросает своих поклонников точно листья в салат?
- Может быть, углядывая за теми листьями большой giadrul, - предположила её неаполитанская коллега Сандра.
- Капитан Па-жи-но! - пропела Люсия с другого конца комнаты.
Джузеппина, кажется, покраснела, хотя это, возможно, был отблеск заката над крышами.
- Пажино... - учтиво переспросил Чик, делано озадаченный.
- Это Па-джит-нофф, - произнесла Джузеппина, глядя на Чика с формально задумчивой улыбкой, которая вполне могла означать в этом городе вечных переговоров: чего я могу ожидать взамен?
- Громоподобный жабий плевок, - вскричал Дарби, - со всеми спагетти-сочленениями в этом городе на выбор, ты хочешь сказать, что эти чёртовы русские приходили сюда? сколько их было?
Но она составила на стол всё, что принесла и, бросив через обнажённое плечо взгляд, полный насмешливого упрёка, несколько остудив им горячего юношу, занялась другими посетителями.
- Пурпурный День благодарения, - просиял Майлз, который сегодня решил наверстать упущенное и начать с tacchino в гранатовом соусе, свидетельством чего служило соответствующее украшение на джемпере его гражданской формы.
- Не слишком обнадёживающие новости, капитан, - проворчал Дарби и посмотрел на сидящих за столом в поисках одобрения, - может быть, нам стоит бросить еду и сваливать отсюда?
- Не вариант, - заявил Линдси яростно. - Независимо от их намерений здесь…
- Хватит нести чушь, Ноусворт, - вздохнул капитан корабля, - все здесь слишком хорошо знают, что, поскольку мы сбегали и прежде, то сможем сделать это снова, и отрицание данного факта никак не улучшит наши шансы против брата-по-небу Паджитнова. Так что – dum vivimus, bibamus – то есть, если ты окажешь мне честь, Линдси, - он указал бокалом на ведёрко со льдом в центре стола, где охлаждалось вино.
Угрюмый первый помощник выбрал и открыл две бутылки, это оказалось Просекко из виноградника, расположенного к северу отсюда и сравнительно шипучая Вальполичелла, привезённая из глубин страны, обошёл вокруг стола и налил в каждый бокал поровну белого и красного vini frizzanti.
Рэндольф встал, подняв бокал.
- Красная кровь, чистый разум. - И остальные повторили это в унисон с большим или меньшим энтузиазмом.
Винные бокалы были из сервиза на двенадцать персон, каждый из них начал свой путь в качестве раскалённой заготовки на кончике трубки муранского стеклодува за несколько дней до этого. Их со вкусом украсили серебряным орнаментом с гербом «Удачливых ребят» и девизом SANGUIS RUBER, MENS PURA; сервиз был подарен ребятам нынешним теневым дожем в изгнании Доменико Сфинчино, семью которого в 1297 году со многими другими богатыми и сильными мира тех дней отстранили от заседания в Большом Совете – с тех пор он не имел права избираться дожем Венеции – в соответствии с бесславным декретом тогдашнего правителя Пьетро Градениго, известным как Serrata del Maggior Consiglio. Но даже отмена института дожей Наполеоном пятьсот лет спустя никоим образом не повлияла на притязания, которые уже многие поколения Сфинчино считали обоснованными по какой-то странной инерции своей обиды. Тем временем они посвятили себя торговле с Востоком. После возвращения Марко Поло в Венецию Сфинчино присоединились к другим нуворишам-авантюристам, также пострадавшим от локаута Градениго – их деньги были не такими старыми, как у Каса-Веккьо, но их оказалось достаточно для того, чтобы профинансировать первую экспедицию и отправиться на восток в поисках удачи.
Так во Внутренней Азии возникла сеть венецианских колоний, каждая из которых базировалась вокруг какого-нибудь оазиса, вместе же они образовывали маршрут, альтернативный Шёлковому пути, к рынкам Востока. Карты охранялись ревностно, и не редко смертный приговор являлся расплатой за разглашение тайны.
Сфинчино становились всё богаче и ждали – они научились ждать. Доменико не был исключением. Как и его предки, он носил не только классическую шапку дожей, увенчанную колпаком на задней части, но и традиционную cuffietta или льняную шапочку под ней, о которой, как правило, знал только он, если, конечно, дож не считал необходимым продемонстрировать её привилегированным гостям, каковыми и являлись в настоящий момент «Удачливые ребята».
- ...и поэтому, - объявил он собравшимся, - сейчас наша мечта ближе к реализации, чем когда-либо прежде, благодаря чудесам изобретения двадцатого века, которое привезли нам эти блистательные молодые американские учёные, мы можем надеяться наконец-то восстановить потерянный маршрут к нашей азиатской судьбе, которую узурпировала семья Поло и проклятый Градениго. Да будут они прокляты! Этим ragazzi нельзя оказывать никакого уважения, символического или практического, под страхом нашего герцогского недовольства, а оно весомо.
- Ну, это как Ключи от Города! - заметил Линдси.
- Больше похоже на «Attenzione al culo», - пробормотал Чик. - Не забывайте, что это место известно своими масками.
Энергичный сторонник неприметности, Чик находил подобные церемонии ненужными и опасными. Их миссия в Венеции, которую лучше всего было осуществлять без требований ко времени и гласности, состояла в обнаружении легендарного маршрута Сфинчино, карты или схемы пути в Азии после Поло, который, по мнению многих, вёл к скрытому городу Шамбале.

- Во-первых, - посоветовал их чичероне в этом вопросе, профессор Свейли из Пизанского университета, - постарайтесь отрешиться от обычного изображения в двух измерениях. То, что вы ищете, это не обычная «карта». Попробуйте поставить себя на место Доменико Сфинчино или кого-то из его сопровождающих. Что нужно, чтобы определить, где вы находитесь и куда должны идти? Когда не видно ни звезд, ни пиков вроде Хан-Тенгри... Или даже собственного рая Шивы – горы Кайлас, в определённые часы дня – едва ли не ослепляющего прожектора, по которому можно судить о расстоянии и направлении… Потому что есть не только ориентиры, но и антиориентиры – у каждого маяка имеются эпизоды намеренной слепоты.
- Стойте, - нахмурился Чик, будто озадаченный. - Мне кажется, этот разговор становится, скажем так, абстрактным. Не окажется ли этот маршрут Сфинчино вовсе не географической картой, а отчётом о некоем духовном путешествии? Ничего, кроме аллегорий и скрытого символизма.
- И ни в одном из этих чёртовых оазисов вы не сможете получить реальной выпивки, - добавил Дарби с горечью. - Премного благодарен, профессор. Теперь мы занимаемся религиозным снабжением.
- Местность вполне реальна, вполне от мира сего – в этом, как вы понимаете, и заключается проблема. Теперь, как и во времена Сфинчино, есть две различные версии «Азии», одна – объект политической борьбы между Силами Земли, а вторая – версия вечной веры, в понимании которой вся земная конфронтация есть иллюзия. Те, чьей вечной целью является власть в этом мире, просто счастливы без всяких угрызений совести использовать тех, чья цель – выйти за пределы любых вопросов власти. Каждая из этих групп считает другую сборищем обманутых дураков.
- Проблема заключается в проекции. Автор маршрута воображает Землю не только в виде трёхмерной сферы, но сверх того ещё и мнимой поверхности, поэтому оптические приспособления для конечной проекции на двумерную плоскость оказались действительно очень странными.
- Таким образом, необходим своего рода анаморфоскоп, точнее говоря, параморфоскоп, потому что он показывает миры, расположенные по ту сторону пространства, которое мы до сих пор считали единственным данным нам миром.
Классические анаморфоскопы, продолжил объяснять он, являлись зеркалами, обычно цилиндрической или конической формы, которые, будучи размещены поверх или рядом с намеренно искаженной картиной под определенным углом, заставляли изображение снова казаться «нормальным». Увлечения подобными вещами приходили и уходили, начиная с XVII века, и ремесленники Isola degli Specchi быстро научились закрывать потребности этого специализированного рынка. Конечно, определенный их процент тронулся умом и оказался в сумасшедшем доме на Сан-Серволо. Большинство из этих несчастных не могли больше смотреть в зеркало и их тщательно оберегали от встречи с отражающими поверхностями любого рода. Но немногие смельчаки, решившиеся на путешествие по болезненным коридорам своего недуга, через некоторое время обнаруживали, что теперь они могут шлифовать и полировать всё более экзотические поверхности, например в форме гиперболоида или даже более странных форм, включающих в конечном счёте то, что мы должны называть «мнимыми» формами, хотя некоторые предпочитали термин Клиффорда – «невидимые». Эти специалисты оставались на Острове Зеркал в своего рода заточении, столь строгом, что оно парадоксальным образом обеспечивало им свободу, неведомую в Европе, да и вообще где-либо ни до, ни после.
- Маршрут Сфинчино, - объяснял профессор, - вобравший в себя оригинальные источники XIV и XV веков, зашифрован в качестве одного из этих параморфных искажений, и должен быть восстановлен из невидимого с помощью конкретной конфигурации линз и зеркал, чьи точные спецификации были известны лишь картографам да безнадёжно безумным ремесленникам, изготовившим их, плюс неизбежным наследникам и правопреемникам, чьи личности даже сегодня являются предметом оживленных дискуссии. Теоретически каждая точка дьявольски закодированной карты должна быть принята во внимание, хотя на практике, поскольку это влечет такую степень бесконечности, в существовании которой сомневается даже сам доктор Кантор, составитель и приборостроитель довольствовались степенью подробности деталей, видимой лишь в новейших сложных микроскопах, импортируемых из Нидерландов, предвосхитив, и, как говорят, даже превзойдя плоско-выпуклые конструкции самого Гриндля фон Аха.
Незадолго до первых известий о нём в 1669 году, кальцит или исландский шпат появился в Копенгагене. Сразу же было отмечено его свойство двойной рефракции и призрачный минерал начал пользоваться большим спросом среди учёных-оптиков по всей Европе. По ходу дела выяснилось, что некоторые «невидимые» линии и поверхности, аналогичные сопряжённым точкам в двумерном пространстве, стали доступны через тщательно сформированные линзы, призмы и зеркала из кальцита, хотя поиск уменьшения погрешностей для получения ещё более точных результатов, чем те, что можно было получить со стеклом, побудило ремесленников десятками, а в конечном итоге и сотнями, присоединяться к толпам их изгнанных братьев, которые уже странствовали по далёким ландшафтам безумия.
- Таким образом, - продолжал объяснять профессор, - если принять идею, что карты начинаются как сны, проходят через конечную жизнь в мире и снова возвращаются как сны, то можно сказать, что эти параморфоскопы из исландского шпата, которые не могут существовать в больших количествах, если они вообще существуют, раскрывают архитектуру сновидения, всего, что избегает сети обычной широты и долготы...

Однажды Майлз, во время одного из своих ставших уже привычными блужданий по Венеции, останавливаясь, чтобы взглянуть на разрушенные фрески, словно это были карты, на которых стёртые временем части являлись океанами, или созерцать пространства истрийского камня и читать в его естественных курсивах комментарии к запретной береговой линии, шагнул в то, что, как позже предположат исследователи, было пророческим видением Святого Марка, но только наоборот. То есть он вновь вернулся к риальтинским болотам и лагуне, какими они были в первом веке нашей эры, тёмные бакланы в неуклюжем полёте, какофония чаек, запах болота, чудовищное фрикативное дыхание, близкое к речи, камыши под сирокко, который сбил с курса его корабль – и здесь по щиколотку в иле стоял он, Майлз, представший перед неким Существом, явно не из этих мест. Рядом, недалеко от смутной береговой линии, лежало странное судно, на котором, похоже, Существо прибыло. Не обычный латинянин – без каких-либо признаков парусов, мачты или вёсел.
- А ты уверен, что это не был кто-то просто в маске? И что там о крылатом льве? - Чик Контрфлай, как Офицер по расследованиям, особенно хотел услышать о «книге, странице, на которой она была открыта».
- С человеческим лицом, да, с этой двусмысленной улыбкой, как на картине Карпаччо, Porta della Carta, до сих пор, боюсь, является увлечением всех художников... Если только ты не имеешь в виду то, что Существо видело, когда смотрело на меня?
- Как бы ты узнал, что оно видело, когда…
- Мне было дано это понять. Для того чтобы стать, как они говорят здесь, аморфным, несклоняемым, неспособным иногда отличить субъект от объекта. Оставаясь собой, я был также крылатым львом – я чувствовал лишний вес на моих лопатках, непредвиденные мышечные обязательства. Книга, ну и что из этого? Каким-то образом я знал Книгу наизусть, Книгу Обещаний, обещаний дикарям, гребцам на галерах, дожам, византийским беженцам, народам, проживающим за пределами известных границ Земли, чьи имена так же мало известны – насколько важным на её страницах могло быть «моё» обещание, простое обещание, что «здесь ты упокоишь тело нашего пришельца», здесь, в этой влажной соляной пустыне? В то время как в других местах Книги ждали решения вопросы гораздо более важные, браки и зачатия, династии и сражения, точные конвергенции ветров, флотов, погоды и биржевых курсов, комет, призраков – что могло значить пустяковое обещание, даже для Евангелиста? он шёл в Александрию, не так ли, уверенный, что его судьба там, что это была просто заминка, капризный ветер из Африки, поворот не туда, во время Паломничества, которое, как он уже знал, он совершает.
- Эй, Майлз, - издевался Дарби, - открыта вакансия корабельного капеллана, если тебе интересно.
Майлз, добродушно улыбаясь, продолжал.
- Он хотел, чтобы мы знали, что мы здесь тоже совершаем Паломничество. Что наш интерес к itinerario sfinciunese и описанной в нём веренице оазисов принесёт больше пользы нам, нежели тем, кто нас нанял. Когда все маски сброшены, это действительно поиск нашего собственного долга, нашей судьбы. Они не в том, чтобы проникнуть в Азию в надежде на прибыль. Не в том, чтобы погибнуть в пустынях мира, не достигнув своей цели. Не в том, чтобы подниматься по иерархии власти. Не в том, чтобы отыскать фрагменты Истинного креста, каким бы воображаемым он ни был. Подобно тому, как францисканцы построили станции Крестного пути, чтобы любой прихожанин мог совершить путешествие в Иерусалим не покидая церковных земель, так и мы ходим вверх и вниз по дорожкам и проходам, которые принимаем за безграничный мир, но в реальности это только круговорот смиренных образов, отражающих славу бо́льшую, чем мы можем себе представить – чтобы спасти нас от ослепляющего ужаса необходимости совершения настоящего путешествия, от одного к другому эпизоду последнего дня Христа на Земле, и, наконец, к реальному, невыносимому Иерусалиму.
Чик, чьи привязанности могли быть обнаружены в мире более осязаемом, тем не менее, почувствовал, как всегда, укор вины из-за страсти, с которой Майлз рассказывал о своих видениях. По мере того, как шло их венецианское задание, Чик обнаружил, что не так уж и занят корабельными делами, и что его всё больше влечет sotopòrteghi города, и шансы на приключения, которые давали эти мрачные проходы. В одном из них, в туманных влажных сумерках, молодая женщина по имени Рената, взмахнув тёмными кудрями, поманила его портсигаром русского серебра с чернью, который распахнулся, показав коллекцию «дымков», австрийских, египетских, американских, разных форм и размеров, некоторые с золотыми гербами и надписями на экзотических алфавитах, таких как глаголица, старая и новая.
- Я стреляю их то тут, то там, у друзей. Вряд ли попадутся две одинаковых за одну ночь.
Чик выбрал Gauloise, и они «закурили», она нежно держала аэронавта за запястье, традиционным способом, делая вид, что рассматривает его патентованную зажигалку.
- Я никогда не видела ничего подобного. Как она работает?
- Внутрь помещена небольшая призма радиоактивного сплава, испускающая определённые энергетические лучи, которые могут быть сконцентрированы специально изобретёнными «радиолинзами» и сфокусированы там, где находится – Scusi, находился – кончик твоей сигареты.
Рената задумчиво смотрела на него огромными глазами, странного бронзово-зелёного цвета.
- И это вы, Dottore, изобрели эти специальные линзы?
- Ну, нет. Они ещё не изобретены. Я нашел его – или он нашел меня? – словно рыбак в тумане, забрасывающий свои сети снова и снова в невидимую реку, в поток Времени, надеясь вытащить именно такие артефакты, как этот.
- Affascinante, caro. Означает ли это, что если я проживу достаточно долго, то когда-нибудь увижу такое на Риальто, выставленное на продажу десятками?
- Не обязательно. В твоём собственном будущем подобного может никогда и не быть. Как и в моём. Кажется, время работает совсем по-другому.
- Хм. Мой ragazzo – ну, больше чем просто друг, на самом деле деловой партнёр – связан с полицией. Он собирается стать детективом. Поэтому вечно изучает последние криминальные теории, и я знаю, что он был бы заинтересован в…
- Нет-нет-нет, пожалуйста, я не один из этих mattoidi доктора Ломброзо, всего лишь простой воздухоплаватель на контракте.
- Но не другой русский.
- «Другой»... а ты уверена? - лукаво поглаживая усы.
- Может быть, я уже сталкивалась с одним или двумя, и знаю разницу.
- И…?
- Разве я помню?
- Prego, профессиональное любопытство, не более того.
- Пойдём, за следующим мостиком есть caffè. Я надеюсь, ты позволишь хотя бы погадать тебе на картах.
- А твой деловой партнёр…
Она пожала плечами.
- Уехал в Поццуоли, совсем ни на что не годен.
Они сели за маленький фанерный столик, на котором было достаточно места для чашек и расклада миниатюрных Tarocchi или карт Таро. Рената вынула колоду из сумочки, перетасовала, выложила ряд из восьми карт, на него ряд из четырёх, затем две карты, и, наконец, одну, так что получилось символическое острие.
- На каждую верхнюю карту влияют две нижние под ней. Значение имеет, как всегда, единственная карта наверху.
Каковой сегодня вечером оказался номер XVI, Башня. Женщина перетасовала колоду и повторила расклад дважды, и каждый раз он сходился к Башне, так что она замирала и дышала не так глубоко. Единственные Старшие Арканы, выпавшие помимо Башни, кажется, слабо намекавшие на характер перемен, являлись Умеренностью и Силой.
- В протестантских странах, таких как Англия, - заметил Чик, - те, кто читает эти карты, верят, что Башня означает Римскую церковь.
- Это было придумано уже после. Tarocchi гораздо, гораздо старше. Задолго до Христа и Евангелий, не говоря уже о папстве. Всегда очень прямолинейны. Эта карта, на этом столе, для тебя представляет реальную башню, может быть, даже самого Старого Папу.
- Колокольня на площади? В неё ударит молния? Отпадёт парочка деталей?
- Что-то вроде молнии. Что-то вроде падения.

На рассвете, как будто ей только что пришло это в голову:
- Но разве тебе не нужно возвращаться к своей команде?
- Поскольку с полуночи я официально «отстал», зависит от того, насколько рано парни отправятся в путь, я мог уже и пропустить вылет.
- И что тогда будет?
- Они могут послать за мной береговую группу, я думаю... Там не видно никого подозрительного?
- Только лодка с завтраками. Давай я куплю тебе что-нибудь.
Двое местных парней в небольшой лодке возникли из светящегося размытого sfumato, которое не сгорит до позднего утра – один грёб, а другой поддерживал огонь в жаровне, поглощаемый перламутровым светом дня. По пояс в воде можно было видеть собирателей мидий, двигающихся как сборщики урожая в поле. Грузовые лодки скользили мимо Понте-ди-Палья, небольшие суденышки были полны зелёных крабов, чьё скрежетание отчётливо слышалось в рассветной тишине.
Завтрак был нелюбезно прерван Дарби Саклингом, который спустился по верёвке сверху с какой-то покупкой, обратившись насмешливым тоном:
- Ну и дела, как tipico. Пошли, Контрфлай.
- Pax tibi, Darbe. Поздоровайся с Ренатой.
- Arrivederci, сестричка.
- Ты был таким милым ребёнком. Что случилось?
- Э-э-э, слишком много кретинов в моей жизни в последние годы, полагаю – о, я извиняюсь, надеюсь, что никого не обидел…
- Что, если я не вернусь на корабль?
- Конечно – сначала ты, потом остальные один за другим, как в какой-то чёртовой Прощальной симфонии, мы потушим свои свечи, уйдём, откажемся от Неба. Я так не думаю.
- Вы никогда не будете скучать обо мне, ветер вскоре переменится, начнётся зимняя рутина…
- Небо было добрым к тебе, Контрфлай.
- Я думаю о будущем. Имеются некоторые проблемы с пенсионным обеспечением.
Старая шутка в бизнесе – не было никакого плана ухода на покой, на самом деле не предполагалось и никакой пенсии. Ожидалось, что «Удачливые ребята» должны умереть на работе. Или жить вечно, тут, на самом деле, существовало две школы мысли.
- Думаю, я мог бы шарахнуть тебя дубинкой и как-нибудь оттащить назад, - проворчал Дарби. Он присоединился к ним за маленьким столиком на улице, чтобы позавтракать жареной рыбой, рулетом, инжиром и кофе.
- Много работы, - сказал Чик.
Они прогуливались по Рива, мимо линии пришвартованных торпедных катеров.
- Получить работу на земле? - уточнил Дарби. - Да запросто. Но куда именно податься? Не то, чтобы здесь, внизу, так уж требовались наши навыки.
- Мы далеко ушли от устройства пикников, это точно, - согласился Чик.
- Держу пари, что Паджитнов так не считает.
- Это работа на правительство. Согласно моим источникам в итальянском военном министерстве, он базируется по ту сторону Адриатики, в Черногории, занимается фото-реконструкцией австрийских объектов в Далмации. Министерство остро заинтересовано, не говоря уже об ирредентистских элементах в обеих странах.
- В последнее время всюду этот чёртов ирредентизм, - заметил Дарби.
- Австрии нечего делать здесь, в Адриатике, - заявила Рената. - Они никогда не были морской державой и никогда ею не станут. Пусть остаются в своих горах, катаются на лыжах, едят шоколад, досаждают евреям, что они и делают. Мы вернули себе Венецию, и Триест снова будет нашим. Чем больше они станут вмешиваться в эти дела, тем более определённым и полным окажется их уничтожение.

«Неудобный» находился в отдалённой части Арсенала, наконец покинув сухой док, сверкающий и в полной готовности, каким-то образом даже увеличившийся в размерах. Чик поприветствовал своих товарищей, которые пребывали в возбуждении по поводу сообщений о том, что их русские коллеги близки к взлёту, загружая на борт своего корабля таинственные ящики и бочонки, как будто готовясь к бою.
- С кем? - Дарби пожал плечами. - Не с нами же. Мы-то тут причём?
- Есть какой-то способ связаться с Паджитновым? - поинтересовался Чик.
Пугнакс прибыл в компании Моструччо, небольшого капризного венецианского пса, его наследственные черты можно было видеть на картинах Карпаччо, Мансуэто и других мастеров, у некоторых из этих собак имелись собственные гондолы для выездов. Пробудившись от грёз, в которых он, крылатый, как и любой лев, парил в погоне за голубями над черепицей среди труб, Моструччо был вынужден проводить часы бодрствования на уровне земли, в ожесточённых нападках на лодыжки неосторожных прохожих... Он нашёл в собрате-аэронавте сочувствующую душу, потому что, просиживая многие недели взаперти в гондоле «Неудобного», Пугнакс мечтал об освобождении, бежал ранним утром навстречу резкому ветру, оставив позади всё, что сопровождало его, по диким пляжам Флориды, твердым как асфальт, или замёрзшим рекам Сибири, где самоеды мчались бок о бок в духе дружеского соревнования. Он подошел к Рэндольфу, построил свои брови в форме петиции, и произнёс: «Ррр Рр-рруруру ррф рр-ррфф, рр ррфф ррффр?» или «Может Моструччо подняться на борт в качестве моего гостя?»

Прохожие внизу двигались привычной походкой, сидели за столиками перед Флорианом и Куадри, франкофилы поднимали тосты в честь Дня взятия Бастилии, ели, фотографировали или проклинали голубей, которые, зная о какой-то зловещей аномалии местного воздуха, беспорядочно зависали над городом, а затем, передумав, садились, чтобы через мгновение вновь взмыть в небо, будто поднятые слухами.
Если смотреть с земли, то соперничающие дирижабли представали скорее гипотетическими, чем буквальными объектами страха и пророчества, выполняя на скорости манёвры, совершенно недоступные любым известным конструкциям аэростатов того времени – сгустившиеся или спроецированные из снов, отчуждённости, одиночества. В мгновения, непосредственно предшествующие обрушению кампанилы, если кому и было дано видеть сражение в небе, так это lasagnoni, вечно отирающимся на площади, в течение многих лет их фотографировали туристы, потом привозили эти снимки домой, в безмолвную осеннюю диаспору – размытые, словно летучие мыши в сумерках, иногда они проявлялись лишь в форме жеста, нанесённого сепией на сновидческий фасад базилики Сан-Марко, или на более мирское воплощение Прокурации, – это объяснялось долгой выдержкой, необходимой во влажном свете Венеции, но в действительности из-за двойного гражданства воздухоплавателей в сфере повседневного и призрачного, именно lasagnoni была дарована ясность зрения, чтобы засвидетельствовать крушение. Только им одним. Выдернутые из грёз, как пресловутая голубиная популяция, созерцая небо, они осознали, что этим утром что-то ещё должно возникнуть из sfumato, какой-то пришелец… что-то, что превзойдет и «Ребят», и «Товарищей», потому что внезапно раздался оглушительный хриплый крик из невидимости, почти материальный, смертоносный импеданс в воздухе, как будто что-то злобное прилагало все усилия, чтобы принять форму и быть выпущенным в мир долгими, сухими, трескучими ударами, словно сотрясалась структура самого четырёхмерного пространства. При каждом залпе оба аэростата ускользали в стороны под углами, не поддающимися правильному определению, так искажалась сама среда, через которую должен был проходить свет.
Членами обоих экипажей, казалось, овладело головокружение суждений. Ситуация с пристрелкой угнетала их, как проклятие, с малопонятными загадками одновременности. На несколько градусов или даже минут дуги их наводчики упраздняли Время – то, что они видели «сейчас» в прицеле, на самом деле ещё не существовало, оно ожидалось только через несколько секунд после «сейчас», в зависимости от системы отсчёта, каждая из которых имела свой курс и скорость – или идеализации «курса и скорости», так как ветра действовали на изменение того и другого не совсем предсказуемым образом.
Кампанила стала тяжко оседать по строгой диагонали, запятнанная голубями, в бледных и тёмных пятнах, явно не в вертикальном положении, наклоняясь, как будто собиралась доверить тайну, измождённая, словно городской пьяница...
Kongress W Press 2021