Эпохальный агент: прекрасная Кандида Донадио

Кандида Донадио была самым влиятельным, одаренным и обожаемым литературным агентом своего поколения. Белая ворона шестидесятых, она открыла миру Джозефа Хеллера и Томаса Пинчона, Филипа Рота и Уильяма Гэддиса. Список ее клиентов блистал именами вроде Марио Пьюзо, Роберта Стоуна и Джона Чивера.

«У нее имелось безошибочное чутье на выбивающиеся из массы таланты», — рассказывает Роберт Готлиб, бывший главный редактор издательства Alfred A. Knopf и The New Yorker, а также редактор «Поправки-22» — книги, сделавшей карьеру Хеллеру, Донадио и самому Готлибу.

Кандида, этот светоч издательского мира, обладала не только чутьем на гениев, но также притягательностью и теплотой. «Признавая твое существование, она как бы посвящала тебя в рыцари», — рассказывает Юрис Юрьевиц, издатель Soho Press, состоявший в браке с клиентом Донадио, покойной Лори Колвин.

Донадио родилась 22-го октября 1929-го года — дата, которая, смотря кому вы больше верите, повлияла или не повлияла на название «Поправка-22». Ее очаровательное, такое пинчоновское имя (произносится Ка́ндида, значит белый или чистый) попало в новости за пределами литературного мира в 1998-м году, появившись в статье New York Times, посвященной пожертвованию библиотеке Пирпонта Моргана собрания из более 120-ти писем Томаса Пинчона к Донадио, которые она продала частному коллекционеру в 1984-м году. Адвокат Пинчона немедленно принял меры, добившись того, чтобы письма не были опубликованы при жизни автора.

Продажа писем явилась итогом неприятного рабочего разлада Донадио и Пинчона, и по этому поступку можно судить о непостоянстве ее характера.

«О Кандиде ходит множество противоречивых историй, и все они правдивы», — рассказывает Нил Олсон, в 1987-м году начинавший ее ассистентом, а ныне — глава агентства Donadio & Olson. «Мне кажется, по натуре она была скромной, неуверенной в себе, весьма умной и проницательной, способной на эти драматические всплески, когда она начинала вести себя вспыльчиво, рвала на себе волосы и кричала на других… Но эти всплески редко предназначались кому-то конкретно, они просто происходили внутри нее».

Донадио была низкой и полной, черные волосы в строгом пучке. Выделялись ее красивые темные глубоко выразительные глаза.

«Она словно сошла с древнеримской фрески», — рассказывает писатель Роберт Стоун, ее клиент со стажем более тридцати лет.

По многочисленным рассказам, Донадио бывала честна и прямолинейна, но могла что-то и выдумать. У нее был богатый, низкий тембр голоса и похабное чувство юмора, а ее речь изобиловала сленгом на идише и сицилийской жестикуляцией. При этом она была замкнутой и, как и Пинчон, не любила фотографироваться и давать интервью.

Подобно многим своим современникам, Донадио обожала мартини в обед и скотч после работы. Еще она была заядлым курильщиком. Обдумывая дела, она обычно несколько раз затягивалась сигаретой, затем тушила ее и поджигала следующую. Часто Кандиду можно было увидеть в Italian Pavilion, теперь Michael's, где она бронировала свой обычный столик.

Когда Олсон только начал работать, агентство располагалось в доме из темно-коричневого песчаника, напротив заднего фасада отеля «Челси». «Можно было услышать оперных певцов, кричащих людей, бросавшихся чем-то стеклянным», — рассказывает он. В помещении агентства было две кошки, настоящий камин и постоянно вырубавшееся электричество. Донадио сбрасывала ассистенту заметки из офиса в мезонине, позволяя им плавно соскальзывать ему в руки. «Точно Джульетта», — говорит он.

«Она потрясающе вела дела, но скромничала», — отмечает Корлиз «Корк» Смит, первый редактор Пинчона и давний друг Донадио. Он добавляет: «Она знала больше синонимов для экскрементов, чем любой из тех, кого вы когда-либо встречали или встретите».

Одно из многих ее крылатых выражений: «Я думала, мой пупок развяжется и жопа отпадет», — вспоминает Гарриет Вассерман, бывшая в 1958-м году, когда они подружились с Донадио, ее секретарем в Herb Jaffe Associates, и позднее работавшая ее ассистентом. Вассерман впоследствии и сама станет влиятельным агентом, представляя Сола Беллоу, Рейнольдса Прайса и Рут Правер Джабвалу.

Она вспоминает, как наставница произносила свое имя: «Кандида Донадио, чистейшее дарование Бога».

Кандида выросла в Бруклине, в семье итальянских иммигрантов. Ее отец, чьи родственники прибыли из Бразилии, работал на почте. У нее были брат и сестра, Льюис и Фрэнсис, от которых она отдалилась во взрослой жизни. В ее образование, возможно, входило несколько предметов после старшей школы, но в остальном она была на самообучении.

Точно неясно, когда над ней возобладало стремление стать литагентом. Она начала свою невероятную карьеру в начале пятидесятых секретарем агентства McIntosh & Otis, и вскоре вовлекалась в работу с авторами и занялась составлением собственного списка. В 1953-м Донадио получила первые черновые главы того, что затем будет называться «Поправкой-18».

Олсон рассказывает: «Она что-то разглядела в этом диком, безумном, сюрреалистичном, слетевшем с катушек юморе». Когда она отсылала рукопись очередному издателю, ей отвечали всегда одно и то же — «это не литература, это глупости». «Хеллер, пока был жив, пытался скрыть, что его гений был не очевиден сразу, что он являлся плодом многих трудов Боба Готлиба … одного из крупных и давних деятелей этой сферы, который, однако, тогда был еще ребенком. Все они были детьми».

Хеллер, посвятивший издание «Поправки-22» 1994-го года Донадио и Готлибу, в предисловии вспоминает, как отослал в McIntosh раннюю рукопись: «Агенты впечатлены не были, зато молодая ассистентка, мисс Кандида Донадио, была, и добилась разрешения на отправку той главы в несколько изданий, которые регулярно печатали отрывки “романов в процессе”».

И только в 1957-м году, когда Хеллеру было уже 34 года, права на роман купили: к этому времени незавершенная рукопись по-прежнему насчитывала всего 80–90 страниц. Хеллер пишет: «[Донадио] привлек новый молодой редактор из Simon & Schuster, который, как она думала, мог быть более восприимчивым к новшествам, нежели другие. Его звали Роберт Готлиб, и она оказалась права».

«По сути, это было начало того, что мы называли “черным юмором”», — говорит Готлиб, которому тогда было двадцать шесть. «Текст показался мне прекрасным, и мы подписали с автором скромненький договор».

Помимо прочих значительных преград к успеху — неизвестный автор, незаконченный роман, своеобразный стиль — Готлибу, Хеллеру и Донадио пришлось столкнуться с еще одной помехой. Выход романа «Милая, 18»1 Леона Уриса, продолжение его бестселлера «Исход»2, был запланирован на то же время года в 1961-м году. «Нельзя было выпускать неизвестную книгу с тем же числом», — говорит Готлиб. «И мы пришли в отчаяние».

В некрологе Кандиды в New York Times написано: «Мисс Донадио говорила, что число 22 было выбрано на замену, поскольку ее день рождения выпадал на 22-е октября».

«Откровенная ложь», — говорит Готлиб. «Я отлично помню, это было в середине ночи … Помню, Джо придумал какое-то число, а я сказал: “Нет, оно не смешное”, хотя это так нелепо, ведь по существу никакое число не создано смешным … Потом однажды ночью я лежал в кровати, ворочаясь и думая обо всем этом, и вдруг ко мне пришло озарение. Я позвонил ему следующим утром и сказал: “Я нашел идеальное число. 22, оно смешнее 18-ти”. Я помню, как говорил это … Он сказал: “Да, это замечательно, замечательно”. И мы позвонили Кандиде и рассказали ей».

«Было смешно и так нелепо. Мы были детьми, и так любили эту книгу, и так хотели, чтобы она была закончена должным образом. Каждый выбор делался как жизненно важное решение … У Джо все было прекрасно, я не знаю писателя, который бы испытывал более чистое, восхищенное, счастливое, здравое наслаждение своим успехом. Он долго ждал этого и потому очень ценил. Ему просто нравилось. Ему нравилось быть автором “Поправки-22”».

Так что с днем рождения Донадио 22-го числа?

«Типичная выдумка Кандиды», — говорит Готлиб.

Истории об этой черте Донадио из других источников подтвердят мнение Готлиба. Но его сдержанная оценка говорит больше о тех проблемах, что в конце концов стали причиной его разрыва с Донадио, нежели о разногласии относительно «22».

Начиная с их первого успеха, товарищество Донадио и Готлиба укреплялось многие годы. В те времена она давала ему первым взглянуть на большинство рукописей (из-за чего были недовольны другие редакторы). Она продала ему произведения Брюса Джея Фридмана, Уолеса Маркфилда и Джона Чивера, а также «Американский способ смерти»3 Джессики Митфорд, книгу, которая заняла первое место по продажам по версии Times. Донадио была тем близким человеком, к которому он обратился, когда думал о том, чтобы уйти из Simon & Schuster, и именно она сделала звонок, благодаря которому его наняли в Random House на следующий же день.

В то время Донадио и Готлиб были настолько доминирующей командой агент-редактор, что Esquire возвел их в сан «горячего красного центра» нью-йоркского издательского мира.

«Мы были одного возраста, в значительной степени схожих интересов и вкуса», — говорит Готлиб. «Это была настоящая дружба». Донадио жила кварталом ниже Готлиба, на перекрестке 53-й улицы и Второй авеню и часто «тихо наведывалась к нему в своих кроссовках и присматривала за ним». Она закатила званый ужин у себя дома на свою первую свадьбу в 1965-м году.

Но, говорит Готлиб: «У нее имелась очень неприглядная сторона. Она была скрытной».

Помимо двух неудавшихся браков, он знал и о других отягощавших ее трудностях и разочарованиях. «Зачастую ей двигал страх провала», — говорит он. «Я думаю, она чувствовала, что не привлекательна. Она любила детей, но у нее не было своих, вот в чем проблема. Она пила больше, чем следовало — это было позднее. В молодости она была просто прекрасна. Когда тот первый прилив успеха немного отступил … Люди заметили в ее поведении нотки хитрости. И она бывала хитрой, потому что не всегда говорила все как есть. Это и стало причиной нашей очень серьезной ссоры».

Ныне главный редактор и вице-президент издательства Knopf, а также помощник издателя, Виктория Уилсон, нанятая Готлибом, познакомилась с Донадио в восьмидесятых, публикуя романы таких ее клиентов, как Кэтлин Шайн, Уолтер Абиш и Лори Колвин. «В ней было что-то невероятно красивое и сексуальное. И она была очень забавная», — говорит Уилсон. «Она отлично справлялась с переговорами. Понимала, что приемлемо, а что нет. Для писателей, чьи книги она могла сильно продвинуть, она так и делала».

«Она могла начать как бы скулить на тебя, если мало предложишь ей за книгу. Могла устроить драму, но начать с соплей и всхлипов. Это было очаровательно, в смысле, легко обезоруживало … Она могла шутить, цокать каблуками, говорить «кака», то, что она беспрестанно говорила. “Это кака”. Но в душе, глубоко внутри она была совершенно элегантна … Мне нравилось с ней работать, у нее был замечательный вкус».

Эдвард Гибберт, партнер Donadio & Olson, играл повторяющуюся роль ресторанного критика Гила Честертона в сериале «Фрейзер»4. У него британский акцент и прекрасный громкий голос, который он понижает почти до гула, чтобы изобразить телефонные переговоры Кандиды. «”Вот как я думаю нам надо поступить“, — произносит он. “И вы бы подумали, это изумительно. Это не что-то такое заряженное, вроде “Моему клиенту это необходимо!” Это проделывалось в обсуждении, непринужденно и порядочно. Но результаты казались удивительными. В конце концов вы понимали, что тем способом, который агентам вовсе не присущ, она добилась всего, чего хотела».

Гарриет Вассерман вспоминает, как однажды в 1961-м году, работая в агентстве Russell & Volkening, ждала, пока Донадио завершит звонок. Редактор на проводе сказал, что «отправил писателя, который либо сумасшедший, либо гений». Внутрь зашел парень с моржовыми усами, в федоре и тренче, чтобы оставить нам свою рукопись. Это был Томас Пинчон.

«Кандида увидела в нем гения», — говорит Вассерман. «Интуитивно — таков был ее дар, распознавать их. Он ведь мог не быть ни тем, ни другим».

Донадио позвонила Корку Смиту, тогда — редактору в издательском доме J. B. Lippincott в Филадельфии, опубликовавшему первый оплаченный рассказ Пинчона, «К низинам низин»5, в журнале New World Writing в 1960-м году, когда писателю было двадцать два. Она предложила Смиту заключить договор на издание книги — начиная, таким образом, долгую дружбу агента и редактора.

Едва ли этот автор был прост в продаже для Донадио или Смита. Смит вспоминает, как его начальник-южанин сказал: «Мистер Пинчон через год будет продавать подержанные “шевроле” — таков мой прогноз». (По странному стечению обстоятельств, подобная судьба постигла персонажа Венделла «Мучо» Мааса в романе «Выкрикивается лот 49».)

После подписания сделки на две книги Смит и Пинчон — который сначала жил в Сиэтле, работая в Боинг, а затем в Мехико — по большей части связывались по почте. В конце концов Смит обнаружил на своем столе большой черный ящик с рукописью «V.» «Это было самым захватывающим происшествием в моей издательской карьере», — говорит Смит. «Взрыв виртуозности». Блестяще эрудированный ум Пинчона ослеплял его с каждой страницы романа, главные персонажи которого ищут ускользающую, прыгающую по пространству, проходящую сквозь зеркала «V.» Комически впитав маргинальную культуру пятидесятых, роман, загадочный, как сама V., при всем при этом нес в себе небывалый потенциал для нескончаемого переосмысления.

Несмотря на то, что публикация неизвестного писателя была задачей нелегкой, «V.», выйдя в 1963-м году, был тепло принят критиками, принес автору Премию Фонда Уильяма Фолкнера за лучший дебютный роман, а тираж книги был полностью распродан. Пинчон по-быстрому написал свой следующий, «Выкрикивается лот 49», под редакцией Смита, чтобы закрыть свой договор с Lippincott, а затем перешел со Смитом в Viking. Пинчон счел свой второй роман чуть ли не пустышкой на выброс, но этот тоненький, плотный, невероятно запутанный текст о паранойе, ускользающем откровении и таинственной почтовой системе, стал его самой читаемой работой.

Как только Пинчон стал клиентом Донадио, у них завязались крепкие личные отношения, которые продолжат расти вглубь и вширь все те годы, что Пинчон будет писать «Радугу тяготения», опубликованную в 1973-м году. Кандида уважала приватность писателя и редко заводила о нем разговоры, но люди вокруг нее хорошо знали об их близости, и степени которой можно судить по насыщенности их переписки.

Пинчон временами останавливался в ее доме в Стонингтоне, штат Коннектикут, который Донадио открывала на выходных для многих своих авторов. Однажды Юрис Юрьевиц случайно встретил там Пинчона. «Он попытался выдать себя за работника по дому», — говорит он. «Кандида, кажется, закатила глаза».

Донадио, Пинчон, Смит и его жена, Шейла, временами ходили куда-нибудь поужинать. Смит сообщает, что Пинчон выглядел небрежно, вел себя стеснительно, но мог разговориться на некоторые темы, особенно о фильмах. «На кино он был помешан», — говорит Смит.

Олсон рассказывает о Пинчоне: «Мне кажется, никогда не было автора ближе к Кандиде, чем Пинчон в годы, когда они оставались вместе. И автора, чей гений она ценила больше — возможно, нескольких она ценила так же, но никого выше. Их письма, которые, если мистер Пинчон добьется своего, не станут доступны публике до тех пор, пока он жив, служат ясным подтверждением сильной связи между ними и тому, как много он для нее значил».

В номере The New Yorker от 4-го июля 1994-го года в рубрике «Весь город говорит» есть статья о посещении Картера Бердена, коллекционера, которому Донадио в 1984-м году продала письма Пинчона за 45 тысяч долларов. В статье говорится: «Он показал нам небольшую коробку со ста тридцатью письмами от Томаса Пинчона к его агенту, Кандиде Донадио, в которых Пинчон сравнивает ее с гуру».

И дальше: «[Пинчон] утверждал, что чтение «Снежного барса»6 Питера Маттиссена поддерживало в нем рассудок». Кристаллически чистый очерк Маттиссена о его путешествии через Тибетское нагорье в 1973-м году, который к тому же является повествованием о скорби и буддистских практиках, продала Донадио.

Берден умер в 1996-м, а двумя годами позже его семья пожертвовала его книжную коллекцию стоимостью в восемь миллионов долларов, в том числе и письма Пинчона, библиотеке Моргана. Документы, выдержки из которых были опубликованы в Times, должны были стать доступными специалистам той же осенью. В разгар шумихи от очередного скандала в литературном мире, юрист Пинчона, действуя от лица разъяренного клиента, незамедлительно остановил их выход.

В продаже писем можно разглядеть следствие тяжелой ссоры Донадио с Пинчоном в 1982-м году. Их разрыв был непосредственно связан с уходом тогдашней ассистентки Донадио, Мелани Джексон, которая вступила с Пинчоном в романтические отношения и ныне состоит с ним в браке.

Отношения, развившиеся между Джексон и Пинчоном, когда та работала на Донадио, вызывали серьезную напряженность между ними тремя. По сообщению Смита, о романе могло стать известно благодаря бухгалтеру Донадио, которая обратила внимание на кучу чеков на доставку китайской еды из числа расходов ее ассистентки.

Покидая агентство, Джексон увела не только Пинчона, но и немалую долю клиентов в принципе. Пинчон выслал Донадио официальное письмо о расторжении их профессиональных отношений, подразумевая при этом и личные. Что-то похожее он выслал и Смиту: «Довожу до Вашего сведения, что Кандида Донадио больше не представляет меня. Дальнейшую связь прошу осуществлять через Мелани Джексон». Донадио редко говорила об этом разрыве, но по всему было видно, что это сказалось на ней самым разрушительным образом.

Смит рассказывает, что ответил Пинчону «столь же занудным» письмом, а затем встретился с ним за обедом. «Я сказал: “Расскажи мне, чего такого я не знаю о Кандиде”. Он ответил: “Ну, за последние несколько лет она не сделала для меня ничего”. Я спросил: “А что нужно было сделать?” Он подписал договор на две книги стоимостью в миллион долларов, миллион долларов в восьмидесятых, не имея даже готовой рукописи. Он ответил: “Она ничего не решила по фильмам”. Я сказал: “Как я понял, ты и не хотел, чтобы сняли фильм”. Он хотел, чтобы одобрили сценарий — Богу не одобряют сценарий в Голливуде. Ни я, ни он ни разу не упомянули о Мелани».

У Пинчона по-прежнему был контракт с Viking, но когда Джексон обратилась к Смиту за публикацией сборника рассказов, а затем несколько раз возвращалась к нему с тем, чтобы все повышать и повышать цену, переговоры вызвали у Смита сомнения. Пинчон решил закрыть обязательства по контракту и ушел в Little, Brown and Company, чтобы опубликовать «Винляндию».

Смит считает, что дело было не в деньгах, а в том, чтобы сжечь мосты профессионального сотрудничества. «Думаю, Пинчон больше не хотел иметь ничего общего с прошлой жизнью, а значит с Кандидой и со мной».

То, что личная переписка Пинчона увидела свет, — «пятно на репутации Кандиды», — говорит Смит.

Олсон рассказывает, что когда вышли новости о публикации писем, он «изо всех сил пытался защитить себя и агентство, притом, не вполне понимая, что вообще произошло». Донадио была уклончива в раскрытии деталей и больна. По закону, права на письма принадлежали ей; а права на публикацию — Пинчону.

«Я думаю, таким образом она хотела сказать Пинчону, к которому некогда была ближе, чем к кому бы то ни было в этом мире, свое “пошел на хуй”. В смысле, знаешь что, хрен тебе, я получу выгоду от этой ситуации», — говорит Олсон. «Но отдавая при этом отчет, что письма окажутся у частного коллекционера, который будет хранить их у себя, так она, во всяком случае, помнила, касательно условий продажи».

«Случай с Пинчоном экстраординарен, экстраординарен в той мере, в какой он был значим для нее, как писатель и как человек. И в том, насколько жестокое предательство она переживала, еще как переживала».

Несмотря на то, что Донадио столкнулась и с другими дезертирствами, многие авторы оставались верными ей, например, Роберт Стоун, познакомившийся с Кандидой на программе Общества Стегнера в Стэнфорде в начале шестидесятых. Когда Дороти де Сантильяна, выискивая в университете литературные работы, выбрала Стоуна для присуждения Премии Houghton Mifflin, он попросил свою жену отправить его работу Донадио, в Russell & Volkening. Рукопись впоследствии стала романом «В зеркалах»7, водоворотом наэлектризованного письма о парочке маргиналов, повстречавшихся в Новом Орлеане посреди культурных потрясений. Образ движения правых фундаменталистов (контролирующих радиоволны, не меньше) в романе вызывает живые ассоциации с настоящим; а главная сцена с торчками, происходящая в прачечной самообслуживания, должно быть, одна из лучших в литературе.

Стоун получил Премию Фонда Уильяма Фолкнера, а затем стипендию Гуггенхайма. Еще большее критическое одобрение вызвала публикация в 1974-м году его второго романа, «Псы войны»8, в котором он излагает свои наблюдения относительно войны во Вьетнаме как побывавший там журналист. Эта книга принесла ему Национальную книжную премию 1975-го года.

Стоун говорит, что они хорошо ладили с Донадио. «Нас объединяло унылое католическое детство, мы оба знали этот язык. И чувство юмора у нас было схожее. Потому со временем мы только сближались».

«Она была кладезем сицилийских поговорок», — говорит он. (Одна из запомнившихся: «Доверять хорошо. Не доверять лучше».) «Еще она примешивала много идиша. Все в ней было по-нью-йоркски. Это связывало всех нас — меня с ней, других с ней … Она была крайне эрудированной, начитанной, она читала на нескольких языках, на итальянском и на испанском; может быть, на португальском. Теперь, вспоминая ее, я поражаюсь, насколько непохожей она кажется на всех вокруг. Похоже, она действительно была человеком своей эпохи».

В 1998-м, когда скорая смерть Донадио уже была очевидна, Стоун посвятил ей роман «Дамасские ворота»9. «Она правда была для меня хорошим агентом», — говорит он, добавляя, что Кандида знала, как мотивировать его писать, даже когда он медлил или придирался к собственным сочинениям. «Я чувствовал, что многим ей обязан. И я любил ее».

«Я считал ее близким другом … Мне ее не хватает».

Рабочие отношения Донадио и Стоуна — особенно в период активных изданий — хорошо и полно описаны в Robert Stone Papers, собрании писем, которые он передал в дар Нью-Йорской публичной библиотеке. Яркий, неповторимый голос Донадио звучит в этих бумагах, чьи не пропечатанные машинкой буквы, формальности и вензеля возвращают из небытия потерянную эпоху написания писем.

28/III–68г.

Дорогой Боб:

Какая радость. Кажется, я продаю права на экранизацию ЗЕРКАЛ! Вот как это было: я познакомилась с Полом Ньюманом и Джоан Вудворд (она была бы неплохой Джеральдиной, не так ли?) через Джо Хеллера. Ньюман создал собственную кинокомпанию, The Newman Foreman Company, и я дала книгу Джону Форману, когда тот был в Нью-Йорке. Он не просто знал о ней, он ее обожает, и теперь мы обсуждаем условия договора… Так что, если все пойдет хорошо, у тебя окажутся $110,000. Тебе нравится? Мне — да.

С радостью,
Кандида

К сожалению, в результате той сделки вышел неуклюжий «WUSA», с Ньюманом и Вудворд в главных ролях. Стоун терпеть не может этот фильм.

Донадио даже в свои последние дни продолжала поддерживать деловую переписку. Эдвард Гибберт вспоминает: «Она умела самым элегантным образом рассылать письма с отказами. Письма вроде: “Дорогой г-н Шмо, я оценила Ваш «Дневник чего-то там». Оценила, но не полюбила. Не чувствую страсти к нему, и я вполне могу обойтись без него в своей личной жизни, но, к сожалению, не в профессиональной”. … И ты думаешь, как это написано, что за чудный способ донести до писателя то, чего он никак не хочет услышать. И письма ее были исключительны, я часто просматривал их и обожал печатать, ведь они ужасно забавные и, опять же, очень нестандартные».

Ей тоже доставалось не хуже тех, кому она отказывала. Особенно красочным был отказ от Германа Голлоба, редактора Little, Brown. Ему нравились все рукописи, что она присылала, все, кроме одной. «Там парень трахался с гориллой», — вспоминает он. Так что он отослал такую записку: «Дорогая Кандида, шлешь мне романы про еблю с приматами? С любовью, Герман». Донадио назвала его «рычащим»10. Она поместила письмо в рамку и повесила на стену.

Голлоб, который, бывало, выпивал с Донадио, Смитом и редактором Аланом Уильямсом, называет ее «замечательной подругой, замечательной собутыльницей». Он вспоминает, как, услышав о ней впервые, спросил, «трахается ли она направо и налево, чтобы набрать побольше клиентов». Когда они наконец встретились, она спросила его: «Ты думаешь, я ебусь, чтобы заполучить клиентов, да?» Он ответил: «Это был комплимент!» Они стали большими друзьями.

Вдобавок к своей наблюдательности, Донадио также была известна верой в необычные источники вдохновения.

«Она говорила, что может распознать популярные книги по тому, что их клюет ее попугай», — говорит Юрьевиц.

Донадио утверждала, что в ее доме обитает привидение, которое она называла какой-то там «Миссис». Она предлагала гостям встать в определенное место, где, по заявлению Юрьевица, было холоднее, чем в остальной части комнаты. Кандида рассказывала ему, что после разговора с призраком все неурядицы прекращались.

Когда в деловых решениях логика подводила Кандиду («это никогда не было ее излюбленным методом», — говорит Олсон), она обращалась к «И цзин», снам и прочим источникам мудрости.

Олсон добавляет: «Она могла говорить, что все это бессмыслица. Но она была сицилийских кровей, и как раз отсюда исходит убежденность, что не стоит испытывать судьбу и лучше бы внимать сообщаемым тебе посланиям».

«Я помню, однажды в апреле, она позвонила мне, на той неделе ее не было в офисе … Она уговаривала нас взять выходной на Великую пятницу и становилась все более взволнованной, когда мы отвечали, что, может, все-таки явимся на работу. Я не понял, с чего она это взяла, но она сказала: “Нил, мы не знаем, вдруг он действительно был сыном БОГА”». Так что Олсон взял выходной.

«Был еще дивный случай с Нельсоном Олгреном», — рассказывает он. Олгрен, автор «Человека с золотой рукой»11 и «Неоновых дебрей»12, являлся ценным клиентом Донадио, но к восьмидесятым годам его романы пропали из печати. «Есть такой парень, Дэн Саймон, сейчас руководит Seven Stories Press … Он пришел к нам и сказал: “Обожаю Нельсона. Если вы позволите мне напечатать его бэклист13, обещаю, его книги не пропадут”, и он не подвел». В какой-то момент, рассказывает Олсон, Саймон принес несколько вариантов обложек, в основном типа «Нельсон курит и прогуливается по пыльным улицам Чикаго», и показал их Донадио; она назвала их неплохими, но потом в задумчивости замолчала, и Саймон спросил, все ли с ними в порядке. «Она ответила: “Узна́ю у Нельсона и тогда вернемся к обсуждению”». К тому моменту Олгрена не было в живых уже три года. «На следующий день она позвонила Саймону и сказала: “Ему нравится. Все в порядке”».

Саймон, написавший чуткую заметку о поминальной службе по Донадио для The Nation, вспоминает их первую встречу в ее офисе в «Челси». Она спустилась с мезонина, покуривая сигарету, а он отметил, что это не пойдет ей на пользу.

«Бывают моменты, когда курить полезнее», — сказала она.

«И она действительно знала о чем говорит», — добавляет он, вспоминая суровое выражение ее лица и выпученные глаза. Видимо, тогда имели место некоторые трудности, связанные с Джозефом Хеллером.

«Господи Боже, она была так напряжена», — говорит он.

По словам Олсона, Донадио могла поддерживать связь с писателями, с которыми она раньше работала. «Не в смысле чего-то жуткого, вроде спиритического сеанса, нет, они все оставались для нее вполне живыми, все ее авторы были с ней».

«Она всегда находила для меня время, потому что любила Олгрена», — вспоминает Саймон. Когда он спросил ее о возможной публикации писем, которые Олгрен не запрещал публиковать, она тщательно обдумала, какие из них поддержали бы его писательскую честь.

Однажды Донадио удивила его, назвав Олгрена «сентиментальным». «Но это не было уничижением», — говорит он. «Она сказала это искренне и с любовью».

Возможно, ее преданность поддерживали и романтические чувства. Брюс Джей Фридман рассказывает, что Олгрен сделал ей предложение, но она ему отказала. «Он был бы хорошим мужем», — говорит Фридман.

К несчастью, браки Кандиды всегда оказывались болезненными. В 1965-м она недолгое время была замужем за «Шэгом» Донохью14, писателем и академиком. Донадио представляла его работы, в том числе роман «Высшие животные»15 и сборник интервью «Разговоры с Нельсоном Олгреном».

«Ох, Шэг» — почти неизбежная, горькая реакция друзей Донадио при его упоминании. По мнению большинства, он был жестким; мог быть милым, но часто пил и проявлял грубость. Вассерман вспоминает, что видела, как он схватил и сжал шею Донадио, «она была в ужасе». Они не пробыли в браке и трех месяцев.

Позднее, в семидесятых и начале восьмидесятых она жила с Генри Блумштейном, которого называла своим мужем, но до конца не ясно, имело ли там место нечто официальное. Блумштейн писал, в основном кино- и телесценарии, его непритязательные работы никогда не имели особого успеха. Стоун рассказывает: «Генри был похож на куклу, носил бабочку. Донадио сильно к нему привязалась, и он к ней». Их отношения были странными, и некоторые полагают, что Блумштейн, который впоследствии перебрался на Западное побережье, был бисексуалом или геем. Другие говорят, что через Донадио он хотел продвинуться по карьерной лестнице. Она показывала его рукописи некоторым редакторам, но никто их не принял.

Ее отношения с Донохью и Блумштейном оставили по себе огромное горе. «Она была безнадежно одинокой и несчастной», — вспоминает Вассерман.

Донадио редко говорила о своей семье. Ее сестра жила во Флоренции, а брат — в Калифорнии, и они редко связывались. Готлиб виделся с ее родителями и рассказывает, что они так сильно любят друг друга, что, возможно, обделили любовью детей. «Ей было очень трудно совладать с некоторыми семейными обстоятельствами», — говорит он.

И в школе тоже не было утешения. Вассерман вспоминает один случай. «В десять лет ее учительница миссис Браун заставила ее встать и сказала, что она тупая, толстая и некрасивая». Донадио говорила, что хочет свести с той учительницей счеты за то, что она «разрушила ее жизнь», и, уже будучи тем самым «красным горячим центром», она почувствовала, что все ей доказала.

Неудивительно, что она с большой охотой принялась создавать себя.

«Кандида сама была произведением», — говорит Вассерман. «Она написала лучшую ненапечатанную книгу в истории».

«Она была великолепной, была эксцентричной, и эксцентричность ее со временем только росла», — говорит Роберт Ланц, с которым Донадио начала сотрудничать в 1968-м.

Ее внезапный уход из Russell & Volkening,чтобы работать с агентом по связям с авторами16, шокировал многих. Вассерман говорит, что прямо перед уходом Донадио сказала ей, что отправляется на неделю в Чикаго, и поручила не подписывать поступающие контракты и не передавать Расселлу, который их обычно просматривал. И когда Вассерман отказалась, Донадио подняла палец и тыкнула в нее. «Что ж, обойдусь и без тебя», — сказала она, и после этого Вассерман не видела ее долгие годы.

В те выходные Донадио просто собрала свои пожитки и контракты, зачеркнув красным титульные листы рукописей, так чтобы они не могли быть приняты. Диармайд Расселл и Генри Фолкенинг, придя на работу в понедельник, были ошарашены.

(Этот удар от Донадио, по-видимому, заставил этих двух утонченных, статных агентов постареть в одночасье, рассказывает Вассерман. Она вспоминает, как Сол Беллоу однажды сказал ей: «О, Кандида в полном порядке, она всего лишь убила двух мужчин».)

Вассерман говорит, что Кандида «хотела, чтобы ее агентство было мафией среди других литагентств. Она хотела собрать лучший список клиентов в истории».

И она почти достигла этого с Ланцем, с которым основала суперагентство, объединившее лучших нью-йоркских издателей и голливудских звезд. «Больше ни у кого не будет такого списка клиентов, какой имелся у нас двоих», — говорит Ланц. «У нас получилось невероятное предприятие».

На пике их сотрудничества, Донадио работала с Пинчоном, Хеллером, Пьюзо, Ротом, Фридманом, Уильямом Гэддисом, Чивером, Стоуном, Фрэнком Конроем, Кристофером Ишервудом и Гэем Тализом. Ланц представлял таких знаменитостей, как Ричард Бертон, Элизабет Тейлор, Бетт Дейвис, Милош Форман, Джозеф Манкевич, Лилиан Хеллман, Питер Шеффер, Юл Бриннер, Джо Неймет и Леонард Бернстайн. Эль Гиршфельд до конца своей жизни оставался клиентом Ланца, а его карикатуры по-прежнему украшают офис последнего в центре города.

«Да, некоторым хватает наглости умирать», — говорит Ланц. Венгр родом из Берлина, он говорит с сильным акцентом17, подчеркивающим его насмешливый юмор.

«У нас имелось немало мощи для столь небольшой конторы, благодаря списку … От Кандиды я узнал, что главная сила заключается в качестве».

«У нее было выдающееся чутье на таланты. Она близко общалась со всеми ними. Они любили ее и доверяли ей. Донадио много получала, но она не нанимала их ради денег», — рассказывает Ланц. «Она отлично понимала, как вести дела, но дела не грязные. Она делала то, что было правильным для автора».

«Жаль, что она была несчастной женщиной».

Ланц и Донадио часто совместно работали с клиентами, связанными, помимо литературы, с кино, телевидением или театром. Пьюзо был одним из таких авторов, а также одним из ближайших друзей Кандиды — чему, несомненно, способствовало их общее происхождение. Ланц вспоминает заключение сделки по продаже прав на экранизацию «Крестного отца».

«Марио хотел еще 50 тысяч долларов. Я сказал: “Не глупи, бери, что дают”. Все говорили ему, что он не увидит и цента», — говорит Ланц. Первый поступивший чек был на 60 тысяч долларов. «Что по тем временам являлось деньгами немалыми».

Еще одним их общим клиентом был Брюс Джей Фридман, один из первых у Донадио, еще с того времени, когда она работала секретарем. Автор мрачно-юмористических произведений, он писал как пьесы, так и романы и был хорошим другом Пьюзо и Хеллера.

«Ей не было равных», — говорит Фридман. «Мне всегда казалось, что она только мой личный агент, и я могу с уверенностью сказать, что так же считали еще человек двадцать». За десятилетия совместной работы Донадио продала Esquire двадцать один его рассказ, что возможно является рекордом для отдельно взятого автора. Она также связала его с Готлибом для издания его первого романа, «Суровый»18, опубликованного в 1962-м году, и для его последующего прорывного «Материнские поцелуи»19.

«В определенный момент я был сильно избалован», — говорит Фридман. «На протяжении многих лет было так, я пишу рассказ, отправляю ей и спустя сорок восемь часов … я принимал как должное то, что меня опубликуют. Или если я написал книгу, она отправлялась к Готлибу и он читал ее в ту же ночь… Все это походило на сон».

Подобно многим ее авторам, Фридман жил ради ее одобрения. «Когда она говорила: “Это хорошо, Брюс”, — я был королем мира. Когда она говорила: “Нет, Брюс, у тебя не вышло”, — я умирал самое меньшее на месяц».

Донадио нравился его ранний роман «Ты сам себе закуска»20 о героине похожей на Марту Стюарт, и она решительно хотела его продать. И не отказывалась от своего намерения долгие годы, «когда уже даже я потерял интерес», — говорит Фридман. Роман так и не был опубликован.

«Я однажды обвинил ее в том, что она такая замечательная, и она ответила: “Чуткая — вот какая я”», — рассказывает он. «Я никогда даже и близко не был к тому, чтобы кем-то заменить ее».

Роберт Браун, который, работая литературным редактором Esquire с 1962-го по 1968-й, опубликовал множество рассказов Фридмана, говорит: «Моя успешность в некоторой степени зависела от симпатии Кандиды». Некоторые редакторы даже пытались поднять свою значимость, записывая в отчет о доходах якобы обеды с ней. Однажды она заметила Брауну: «Я обедала с тремя разными людьми в один день».

Донадио превосходно умела, как и подобает всем великим агентам, сочетать писателей и редакторов, зачастую лишь силой своей интуиции. Фридман вспоминает ее слова: «Ты никак не сойдешься с этим редактором, он слишком низкий». Позднее она связала его с редактором Дональдом Файном, предупредив Фридмана о его отношении к деньгам: «Тебе следует помнить, что он скуп как черт».

Агентство Ланца и Донадио проработало около десяти лет. По словам Ланца, Кандида начала приходить в офис все реже и реже, отчасти из-за обострения диабета. Свою роль могло сыграть и злоупотребление алкоголем. Некоторые считают, что эти двое никогда и не были столь уж идеальными друг для друга и что их разрыв был тяжелым.

Поскольку Фридман по большей части писал кино- и телесценарии, после развала агентства он остался с Ланцем. Однако позже, разойдясь с Ланцем, он обратился к Донадио за советом.

«Приму ли я тебя назад? За этим ты явился?» — кричала она на него. «Да, приму».

И таким образом, без явного на то намерения, он вернулся назад под ее крыло.

Фридман говорит, что «в девяносто процентов случаев она оставалась всепрощающей матерью. Она критиковала тебя только если это действительно было необходимо».

«Стоило радоваться, если она на вашей стороне», — добавляет он.

Готлиб был в числе немногих усомнившихся в Донадио. В начале восьмидесятых, после их последней деловой ссоры, их увядающая дружба рухнула окончательно.

«В общем, она соврала, а затем была поймана на этом. То есть, она понимала, что поступила ужасно. И в конце концов была вынуждена это признать, и больше я с ней не разговаривал».

«Врать друг другу не в наших интересах … Дело обстояло серьезно, сделка с известным автором, большие деньги, и это был просто позор. Но ладно, не имеет смысла, не важно, это сплетни, это все лишнее».

Он считает, что она вела себя так от отчаяния. «Она должна была добиться своего, и не из жадности, не все так просто. Она хотела доказать себе и своим подопечным, что способна провернуть крупную сделку».

«Кандида долгое время прекрасно справлялась с делами и сыграла ключевую роль в некоторых больших карьерах. Но ее душевные неполадки и навязчивость в конечном счете помешали ей продолжать вести дела на том же уровне», — говорит Готлиб.

Большинство коллег Донадио, в особенности молодые, которых она поддерживала, ни разу не видели крайность, которую он описывает, но при этом знали о ее проблемах. В то же время испытывавшие трудности писатели часто находили успокоение в ее компании.

Смит вспоминает вечеринку, которую Донадио устроила в честь Олгрена, на которой он, зайдя в спальню, увидел, как она качает плачущего писателя Базза Фарбара, сидящего у нее на коленях. (Фарбар, ныне почивший, в 1984-м году был заключен в тюрьму по делу, связанному с Норманом Мейлером; ему вменялся в вину ввоз в страну наркотиков.)

Когда Смит вышел из ванной, она все еще убаюкивала его. Фарбар вдруг вскочил и подвел Смита к зеркалу, говоря, что никогда не понимал, нравится ли он людям за то, какой он есть, или это все только из-за внешности. «Я сказал: “Наверное, мне нечем тебе помочь”», — рассказывает Смит. «Суть в том, что Кандида отнеслась к нему серьезно. Не то, чтобы прямо серьезно, ведь в нем этого было навалом, но она была к нему очень добра. Она не сказала ему: “А-а, хватит пороть ерунду, Базз, иди выпей чего-нибудь в сорок третий раз”, она была очень доброй. Часто говорят, что она была остра на язык, и это правда. Но по существу она принимала людей такими, какие они есть».

«В трудные времена она немало помогала, и творчески, и просто по-человечески», — рассказывает Джек Ричардсон, драматург и эссеист, которого представляла Донадио. «Люди видели в ней не просто агента, но и друга. Многие приходили к ней за советом по разводу или за психологической помощью. Я и сам имел несчастье несколько раз прибегнуть к ее поддержке по этому поводу».

Голлоб рассказывает: «В ней всегда была эта театральная меланхолия, трагическое чувство … Время от времени она теряла авторов и ты разделял ее страдания». Он полагает, что к концу ее карьеры часть писателей не чувствовали за ней необходимого влияния или считали, что ими пренебрегают. Ричардсон говорит, что она могла пьянствовать и забывать о чем-то. Она заботилась о продаже прав для экранизаций и на телевидение менее активно, чем некоторым хотелось бы.

Готлиб говорит: «Она была по-матерински заботлива к этим юношам, хотя многие из них этого уже вовсе и не хотели. Они стали звездами, и «мамма мия» сделалась им больше не нужна. И она страдала от этого».

Стоун говорит, что Донадио редко заговаривала о Пинчоне и прочих покинувших ее. «Было тяжело, когда кто-то уходил, и давить на нее, убитую горем, мне не хотелось. В смысле, боже, не думаю, что я вообще смог бы набраться смелости уйти от нее».

Многие из тех, кто застал Кандиду в ее расцвете, включая Хеллера, Пьюзо и Гэддиса, с тех пор скончались. Смит, продолжавший поддерживать общение с Кандидой спустя десятилетия, умер от эмфиземы в ноябре 2004-го. С его смертью связь с нынешней американской литературой тоже кажется утерянной.

В значительной степени наследие Донадио живо потому, что она, в отличие от многих агентов своих ровесников, действовала с расчетом на будущее, взращивая молодое поколение. В восьмидесятых ее сотрудником, а затем и деловым партнером, стал почитаемый агент Эрик Эшворт, который, по общему мнению, был особенно душевным и очаровательным; он умер от осложнений, вызванных СПИДом, в 1997-м году. Помимо прочего, она, безусловно, была наставницей Олсона и Гибберта, которые, вместе с Ирой Сильверберг, станут затем ее последователями. Благодаря этому, когда Кандида Донадио тихо отошла от дел в середине девяностых, ее агентство продолжило жить. Оно по-прежнему представляет многих ее давних авторов — среди которых Стоун, Маттиссен и Майкл Герр, а также наследие Конроя, Пьюзо и Ишервуда, — но вместе с тем и новых, включая Чака Паланика, Адама Хэзлетта и Гейба Хадсона.

Даже после ухода, больная раком, она продолжала поддерживать связь со своими агентами и писателями. Она сказала Гибберту прямо перед тем, как он отправился в командировку в Голливуд по поводу прав на экранизацию: «Слушай, сынок, дам тебе совет. Не говори длинных слов. Они там не знают слов длиннее трех слогов. Не стоит».

Олсон рассказывает: «Кандида был чертовски щедрой, иногда даже слишком щедрой. [Мелани Джексон и Малага Балди] — агенты, добившиеся успеха своими силами, но начинали они с того, что брали у Кандиды … Эрик Эшворт начинал ее помощником, я начинал ее помощником, Эдвард Гибберт начинал ее помощником, ее партнеры и те, кто сейчас управляют ее агентством, — все они пришли из ниоткуда. Так что она была крайне щедра в том, что способствовала карьере всех этих людей».

Сегодня в издательском мире агентам зачастую приходится быть также и редакторами — чтобы помочь доработать текст перед отправкой — и все больше и больше редакторов склоняются перейти в стан агентов. Многих из них привлекает бóльшая автономия и возможность формировать карьеру автора. «В мире, в котором обитала Кандида, ее профессия заключалась в распознании таланта и соотнесении его с редактором, который бы помог этому таланту развиться. Подобное случается все реже и реже. Помощь в развитии исходит от самих агентов», — сообщает Олсон, чей собственный первый роман, «The Icon», был опубликован в мае.

Он вспоминает: «И как бы Кандида ни грозила нам пальцем, говоря: “Клиенты вам не друзья, они клиенты”, сама она никогда этого правила не держалась, они все были ее друзья. Отделять жизнь от работы, не давать домашних телефонов, не позволять звонить вам на выходных, все, что она повторяла снова и снова, — Донадио проделывала сама, они звонили ей когда угодно».

«Должен сказать, что самой необыкновенной ее способностью было чутье, способность в то время, посреди всего публикующегося в 1960-х, заметить Хеллера, Пинчона или Гэддиса. Многие, не только тогда, но и сейчас, спрашивают: “Гениальность ли это или крупнейший розыгрыш века?” Разглядеть талант и быть готовым обить каждый порог … Какой силы чутье нужно, чтобы увидеть, что это не розыгрыш, не какое-то барахло, что это новый взгляд, новый голос. Но я не думаю, что она сочла бы это чем-то таким уж особенным. Она никогда не говорила о своих талантах как о чем-то сколько-нибудь примечательном».

Донадио умерла 20-го января 2001-го года и поминальная служба по ней проходила в Церкви Всех Душ на Манхэттене. Чтобы отдать дань уважения покойной, службу посетили Олсон, Уилсон, Смит и Стоун, а также Маттиссен, Герр и Конрой.

Выразить свое почтение пришел также и Филип Рот. Увидев его среди других бывших клиентов Донадио, Вассерман задумалась, а что если все они вспомнили о житейской мудрости Кандиды: «Мы этого не знаем, но вдруг она действительно была дочерью Бога! Будет лучше, если я приду».