Безумная история одной скандальной книги: Ричард Сивер и "Публичное сожжение"

Никогда еще не было книги подобной этой; правовых прецедентов — практически никаких. Она снискала себе скандальную известность за кулисами издательского мира, и многие издатели жадно ее домогались, но стоило делу дойти до корпоративных юристов — отказывались. Издательство «Alfred A. Knopf», например, уже подписало контракты, выплатило аванс, завершило редактирование и собрало стороннюю команду юристов, которая заключила, что проблемы возможны, но книгу можно и должно публиковать, — и все же президент «Random House» отменил публикацию специальным распоряжением, после того как провел вечер за игрой в гольф с более осторожным другом-юристом. Книга ходила по рукам больше года, за энтузиазмом и спросом неизбежно следовали паника и отказ. Редакторы часто не допускались до этих внутренних решений — книга задыхалась в залах заседаний правления. Мне казалось, что если роман когда-нибудь прорвется в печать, для этого потребуется редактор боевой и преданный; в его поисках я и вернулся из своего дома на берегу Ла-Манша поздним летом 1976-го, в год двухсотлетия Америки. Со времен, когда я еще не публиковался и работал внештатно в «Grove Press» в начале 60-х, я знал Ричарда Сивера и восхищался им. К тому моменту он уже был легендой литературного мира: один из отцов-основателей журнала «Merlin», исследователь Джойса и переводчик Сэмюэла Беккета, один из первых и влиятельнейших правозащитников Беккета, прорывной редактор «Grove Press», который вместе с издателем Барни Россетом и коллегой-редактором Фредом Джорданом с успехом боролся против запрета в США таких писателей, как Д. Г. Лоуренс, Генри Миллер и Уильям Берроуз. Он производил впечатление образованного космополита, восприимчивого к хорошей литературе, спокойного, но решительного, строгого и все же близкого по духу. Он боролся за свое дело с мужеством и достоинством и любил литературу; и я знал, что именно он нужен, чтобы провести «Публичное сожжение» в его публичную жизнь. Он был, пожалуй, единственным, кто способен на это.

Но запрос уже поступил от другого издателя и редактора — Роджера Страуса из «Farrar, Straus and Giroux» и его редактора Аарона Эшера, которого я знал, когда тот был еще молодым редактором прославленного, хоть и недолго просуществовавшего литературно-критического журнала Сола Беллоу «The Noble Savage», выходившего в «Meridian Books», — журнала, где, среди прочего, был опубликован мой дебютный рассказ. Мы только приехали в Штаты летом 76-го и, проведя несколько дней на Кейп-Коде над недавно рассекреченными, но еще не систематизированными материалами ФБР по делу Розенбергов, направлялись в Колледж Годдард на севере Вермонта, на небольшую академическую подработку в рамках летней программы, по пути остановившись с ночевкой у наших друзей Джонатана и Джорджии Бомбак в их летнем коттедже в Нортвуде, Нью-Гэмпшир. Следующим утром, во время нашего совместного с Бомбаками, а также Чарльзом и Хэлен Симик и Расселом и Мэри Бэнкс, тоже проводившими лето по соседству, завтрака, зазвонил телефон. Это был мой литературный агент Джордж Борхардт, звонивший с торжественной новостью — Роджер Страус готов заняться книгой и просит меня приехать в Нью-Йорк сразу же после чтений в Годдарде, чтобы подписать бумаги. Джордж сказал, что перед тем, как сообщить мне, он задал вопрос Страусу, полностью ли тот уверен в деле, — слишком уж много было неудач за прошедший год — и Страус ответил, что уверен на девяносто пять процентов. Джордж сказал, что этого недостаточно, на что Страус, немного подумав, заявил, что все в порядке, он уверен на все сто. Как и Аарон Эшер. Книга им полюбилась. И они хотели ее. Без оговорок. После того, как я повесил трубку и рассказал остальным, Джон объявил, что самое время доставать шампанское. «Только после подписания бумаг», — возразил я. Телефон зазвонил вновь. «Вот видите?» — засмеялся я. «Джордж уже вернулся, чтобы сказать, что они передумали». И это не было шуткой. Джордж, несколько шокированный, сообщил, что Роджер Страус отказывается от сделки. Сторонний юрист только что позвонил Страусу и сказал, что тот может потерять издательство из-за этой книги, и потому предложение снимается.

Из таксофона в Годдарде я набрал Дику Сиверу в «Viking» — он читал книгу и был в ней заинтересован, но он также слышал немало дурных слухов об угрозах судебного разбирательства и о том, как в последнюю минуту вдруг вскрывались вполне подсудные пассажи, никем до того не замеченные, что вызвало, в частности, резкий разворот в случае с Кнопфом. «Нет, только страх, что запахнет жареным», — возразил я, объясняя ему всю эту историю в деталях. И вот он замолвил за книгу словечко, получив в итоге разрешение от своего издателя Тома Гинзбурга, но после подписания контрактов из отпуска вышел Джим Гроссман, юрист издательства. И по возвращении он вовсе не был счастлив. В ярости от случившегося, Гроссман сказал прямо: все реальные лица должны быть изъяты из книги или их имена должны быть изменены. Он был хорошим человеком, светлым, бодрым, на своем восьмом десятке, верным компании и памяти ее основателей, для которых, казалось ему, решение Гинзбурга было предательством, и я поймал себя на мысли, что он мне нравится. Но когда я попытался объяснить, что его требование невыполнимо, он стал еще суровей и сказал, что я легко могу столкнуться с уголовным преследованием, и если в отношении книги будет вынесен приговор, он пообещал обобрать меня и мою семью до нитки: «Я сниму ботинки прямо с твоих детей!» Звучало забавно, но он говорил это вовсе не ради забавы. По совету моего агента я обратился за помощью к Мартину Гарбусу, известному адвокату, выступавшему защитником по делам, касавшимся свободы выражения мнений.

Между тем мы с Диком Сиверсом начали, в перерывах между моей семестровой преподавательской работой, редактуру, длившуюся месяц. Я уже занимался этим с двумя другими редакторами, но мы начали заново. Что-то совместно в Нью-Йорке, что-то посредством писем, что-то вслух на кассетах — технологии тех лет. Это было плодотворное время. Мы быстро достигли взаимопонимания. Дик был вдумчивым и внимательным читателем, спокойным и добродушным. Он обращал мое внимание на вещи, которые Гроссман вряд ли бы одобрил, но сам ничего не требовал, и часто помогал мне разглядеть места, где разумные сокращения могли способствовать темпу, смягчая то тревожное упорство, что овладело мной перед лицом всех усилий закона выпотрошить мой текст. Когда в Нью-Йорке у нас был перерыв или перекус, мы вели приятные беседы. Дик был кладезем знаний по истории литературы, хотя, пока не спросят, говорил мало. Беккет тогда был для меня самым значимым писателем и у меня накопилось много вопросов.

В тот же день, когда были внесены финальные правки, наконец пришел список изменений, затребованных самим Джимом Гроссманом. Пятьдесят юридически составленных страниц одинарным интервалом. Пункт первый, опять-таки: изъять всех реальных персонажей.
Так что, в декабре, накануне возвращения в Англию, мы вшестером встретились в конференц-зале «Viking-Penguin»: Дик и Дженнет Сивер, два юриста, Джордж и я; Том Гинзбург был в Стокгольме — Сол Беллоу, автор «Viking», получил Нобелевскую премию по литературе. Встреча прошла плохо. Гроссман принялся разбирать книгу по строчкам, заставляя меня принять весь предложенный им список. Это продолжалось три-четыре часа, и после того, как мы отказались уступить, он сообщил, что вполне может отговорить «Viking» от публикации книги. Это вызвало некоторую тревогу, поскольку нас заверили, что встреча носит лишь рекомендательный характер и публикация уже гарантирована. Дика тогда не было в зале и я вышел за ним и нашел в кабинете. Он хладнокровно пожал плечами, сказав: «Я не слушаю юристов». На следующее утром за завтраком Марти Гарбус сказал, что нам следует задуматься о регистрации компании, так как скорее всего нам придется публиковать книгу самостоятельно. Он посоветовал больше ничего не менять. Тем днем мы с Диком последний раз прошлись по тексту, так усердно, словно публикация книги в самом деле возможна, но в то же время нас не покидало ощущение, что работа может оказаться напрасной.

За возвращением в Англию последовал месяц тишины в середине той темной зимы 77-го. Понятное дело, телефоны тогда были дорогими, а почта медленной — тишина не была редкостью. Я коротал время, собирая с сыном игрушечную железную дорогу, набрасывая эссе о Габриэле Гарсиа Маркесе для финального номера «American Review» и составляя введение для «Statements 2», журнала «Fiction Collective», на тему, как ни странно, захвата издательской индустрии США транснациональными корпорациями и того, что я назвал «диктатурой рынка»: «В Америке искусство — как и все остальное (знания, презервативы, религия и т. д.) — это товар… Нет нужды в запретах, доверьте это всеобщей банальности рынка». И так далее. Негодующе. В конце концов позвонил Дик и сказал, что ему «пришлось повоевать», но список Гроссмана понемногу сокращается. Гарбус писал, что Гроссман до последнего пытался вырезать Дика и Пэт Никсон из книги, но и это наконец было улажено. Основных проблем оставалось пять. Потом три: одна из девушек Никсона в старшей школе; Рой Кон, юрист-сутяга эпохи маккартизма (он тогда подал иск к NBC на огромную сумму за то, как его изобразили в «Хвостовом стрелке Джо»1); и сыновья Розенбергов, Майкл и Роберт Мирополы. В отношении первых двух у меня получилось сделать небольшие корректировки, с Мирополами же, которые тогда сами оказались в центре судебной тяжбы, мы достигли дружеского, благосклонного соглашения. Дик находился под огромным давлением, и я знал об этом, но он не перекидывал его на меня и я мог рассчитывать, что он будет стоять за книгу, как он делал с другими писателями до. Книга ходила под несколькими именами, от моего рабочего названия «Публичное сожжение Юлиуса и Этель Розенберг: исторический любовный роман» до «Сэм Слик», «Цирковые годы Сэма Слика» и «Шоу Сэма Слика». Дик предложил сократить изначальное название до «Публичное сожжение», и оно прижилось.

Хотя мы по-прежнему не были уверены, что «Viking» опубликует роман, мы, будучи далеко друг от друга, закончили вычитку в марте. В то же время Дик, осторожно продолжая продвигать книгу в издательстве, держал новости о ней в секрете. Немногочисленные копии рукописи хранились под замком. Даже у работников «Viking Penguin» не имелось к ней доступа. Торговые агенты были вынуждены продвигать книгу, читать которую им не дозволялось. Все это делалось для того, чтобы снизить вероятность судебного запрета на ее распространение. Многие предполагали, что пока роман ходил по юридическим отделам издательств и их материнских транснациональных компаний, с нее, возможно, делались копии, которые до сих пор могли циркулировать среди сотен лиц, упомянутых в книге, и некоторые безусловно готовили иски. Словом, было очень страшно. Гранки, также строго ограниченные в доступе, пришли в мае, и Дик позвонил, попросив внести еще некоторые изменения, бо́льшую часть которых я сделал. Прямо перед этим Дик представил роман клубу «Книга месяца» и передал мне: «Они обосрались, они просто обосрались!» Они не стали рисковать, а вот более сдержанная Литературная гильдия рискнула. В тот месяц в интервью Фросту Никсон объяснил, почему он не стал судиться с Бобом Вудвордом и Карлом Бернстайном из-за их книги «Вся президентская рать», но намекнул, что если дело коснется Пэт, он подаст в суд, из-за чего издательство потребовало вырезать несколько сцен. Проигнорировано. Вместо того, чтобы выслать Дику исправленные гранки, я оставил их и напечатал несколько писем со всеми изменениями, в общей сложности ни много ни мало двадцать восемь страниц одинарным интервалом, с тем чтобы, в случае, если все остальное потерпит неудачу, у меня оставалась хотя бы эта отпечатанная копия книги.

Затем пошли звонки — репортеры в поисках заголовков и слухов о надвигающихся судебных исках против «Viking» и угрозах уголовного преследования. Мне посоветовали переписать дом и все остальное на жену или даже кого-нибудь вне семьи, дабы не потерять все это после начала разбирательств — чего я делать не стал. В июне в «New York Times» о «Публичном сожжении» появилась вызывающая заметка Герберта Митганга, обострившая тревогу в «Viking». Они свернули всю рекламу. Дик расстроился, но не я. Для меня книга была уже чужой заботой, шоу окончено. В тот день я собрал все — заметки, копии рукописи, книги и т. д. — и убрал куда подальше. И до того, как передал их в архивный фонд библиотеки Хоутона Гарвардского университета пару десятков лет спустя, больше к ним не возвращался. Срывая планы «Viking» устроить авторские чтения, я вместо этого организовал себе тихий осенний отпуск в тайном местечке в Испании. Я наконец вернулся к написанию чего-то нового (черновой набросок вещицы под названием «Порка горничной»2, новые театральные замыслы, несколько глав того, что условно называлось тогда «Вечеринкой») и рассчитывал там закрепиться.

Я получил первые экземпляры книги в твердом переплете первого августа, значительно раньше объявленной даты выхода. Книга, столь умело проведенная к публикации, существовала, несмотря на все, что могло воспоследовать. Ее можно взять в руки. Ощутить ее вес. Более того, книга тогда разошлась по книжным магазинам страны в таком крупном объеме — экземпляры рассылались по отдельности в оберточной бумаге, — что запрет был бы бессмысленным. Мы отпраздновали несколькими бутылками хорошего вина. По мере того, как «Публичное сожжение» появлялось на полках, оно становилось предметом яростных нападок и яростной защиты — что положительные, что отрицательные рецензии исходили из политических и «моральных» (но редко из литературных) позиций. Что ж, это было не быстрое чтиво — легче просто ринуться в бой и громко высказаться. Одним воскресным днем в церкви в Небраске моим родителям пришлось поиметь столкновение с друзьями и прочими соотечественниками, прочитавшими в утреннем «Omaha World-Herald» заголовок колонки Джорджа Уилла, гласивший: «Больная фантазия — роман Роберта Кувера оскверняет литературную этику». За что меня в общем-то так и не простили. Я дошел до последней странички потрепанного блокнота, в котором делал записи драмы, предшествовавшей публикации, и подвел итог заметкой «Как прожечь десять лет…»

Той осенью в Барселоне мы жили на улице, где незадолго до нас какое-то время провел Гарсиа Маркес, и в этом тихом уголке вовсе не тихого, празднующего города (Франко умер, каталонизм расцвел буйным цветом, город начал возрождаться) я вернулся к работе, в частности к «Вечеринке», которая впоследствии стала «Вечеринкой у Джеральда». Я пользовался непубличным номером телефона, отказывался от любых интервью и по большей части игнорировал все, что происходило в Нью-Йорке, хотя Дик время от времени звонил с новостями. «Публичное сожжение» попало в список бестселлеров «New York Times» в первую неделю октября, и в ту же неделю издатели загадочно свернули всю кампанию по роману, отозвав из магазинов экземпляры, плакаты и прочую рекламу, рассказывал он мне. Дик не знал, чем это объяснить, но вероятно издатели либо боялись затратного разбирательства, в случае если книга начнет приносить какую-то прибыль или привлечет широкую аудиторию, либо им уже поступил звонок с соответствующей угрозой, и это означало, что срок жизни книги в твердом переплете внезапно подошел к концу по инициативе самой компании. Роман был фактически запрещен во всех государственных библиотеках, а во многих публичных от него отказывались даже в качестве подарка. Он стал одним из пяти номинантов на Национальную книжную премии того года, но я решил не посещать церемоний. Также «Публичное сожжение» было провозглашено «Худшей книгой года» по версии «American Statesman», что, пожалуй, даже более почетно. Руководство США пыталось помешать мне принять приглашение на первую конференцию новой Американской литературной организации в Польше несколько месяцев спустя (без моего ведома, они просто написали спонсорам, что я не смогу приехать), и позднее, в 1984-м, они блокировали мой визит в Китай, когда, наряду с многими другими в рейгановскою эпоху, включая видных оппозиционных политиков, я, судя по всему, числился в черных списках. Несколько приглашений от европейских университетов в тот год были отклонены, вероятно, все по той же причине. Первая поправка — это идеал, а не данность.

Но судебного разбирательства, которого все так боялись, не случилось; косвенно был создан новый прецедент того, что допустимо не только в литературе, но и в других видах медиа. (Роберт Кувер сам появился в качестве персонажа в ряде чужих произведений; я с ним не знаком.) Марти Гарбус произвел на «Viking Penguin» настолько сильное впечатление, что они наняли его в качестве нового корпоративного юриста. Дик Сивер перешел в «Holt, Rinehart, and Winston» на должность издателя и президента торгового подразделения, а вместе с Дженнет он основал собственное издательство «Arcade Publishing»3. Захват издательской индустрии, в том числе системы распространения, корпорациями продолжился, пока небольшие издательства вроде Arcade оказывали яростное сопротивление, хотя в новую цифровую эпоху книжное дело все больше походило на какую-то романтическую приверженность утекающему прошлому. Однако, если доминирующая среда меняется, то проблемы остаются те же. Есть творческий порыв человека и есть его угнетение. И неустанная борьба с этим угнетением. Памяти Ричарда Сивера, которому «Публичное сожжение» во многом обязано своим появлением: он всегда боролся за правое дело.